Туман сгущался. Зажгли ходовые огни. А в ответ на ближнем островке сквозь туман замигал маяк.

Не знал Гудков, что на одном из этих островков маяк не горел. Он погас и стал в тумане невидим, и вместе с ним стал невидим остров. Его не могли различить с «Кавказа», хотя катер и прошел вблизи.

Туман великолепно передает звуки. На море, окутанном плотной молочной пеленой, акустика, как в старом храме. Любой шлепок рыбы, вскрик птицы, дальний гудок парохода — все звуки легко находят дорогу сквозь туман, натыкаются на острова, рождая в скалах эхо.

Стук мотора выводит Куницына из оцепенения.

Нет, на этот раз не галлюцинация. Работа двигателя настолько отчетливо доносится сквозь туман, что он может определить марку мотора — это дизель из тех, что стояли раньше на танках. Кажется, будто катер совсем близко — вот-вот вынырнет из завесы и, дав «полный назад», вспенив винтом воду, остановится у самых камней.

Иван пробует подняться — больно…

Долго-долго слышен замирающий стук дизеля. Еще раз судьба решила подразнить летчика, потешить призраком надежды. Он лежит на скале у обрыва, рядом с потухшим маяком.

Невозможно приподняться, силы исчерпаны. Сон — какой прекрасный переход к тишине, спокойствию! Как легко преодолеть мучительное расстояние, совершить прыжок через море, тундру!

Аэродром, хохочущие, рисковые парни перед вылетом. Костюченко смеется, хлопает по плечу Ашаева — о чем они смеются, ведь его, его нет с ними! «МИГ», сверкнув серебристым дюралем, уходит высоко в облака; дом, скрипучая лестница, запах обеда, стакан горячего чая на столе. Стакан горячего чая. Ложечка, косо переломившаяся в коричнево-алой жидкости, темные чаинки на дне. Кристаллы нерастаявшего сахара, белый парок. Стакан горячего чая. Серега. Он со снисходительным недоумением склонился над деревянной кроваткой, его удивляет бессмысленное агуканье маленького Юрки. Где же Лида? Где же Лида, что с ней?