«От сна еще никто не умирал…» Так, кажется, говорят? От сна еще никто не умирал…

Иван просыпается. Тело передергивает судорогой, вздохи коротки, как всхлипывания. Икота? Так бывает перед смертью. Как извещение. И ничего тут не поделаешь.

Омерзительная смерть.

Нет… Рука нащупывает под курткой в кармане жесткий патрон. Его сигнал, его последний призыв о помощи. Не дождаться… Нет.

Холод добивает его; заснув, он не встанет — замерзнет.

Огрызком карандаша с обожженной потемневшей краской он пишет на дверце маяка: «Здесь был военный летчик Куницын И. Т., помощи не дождался. Погибаю от холода. Прошу позаботиться…» Он и сам едва может прочитать то, что написал, — так неразборчивы буквы…

На аэродроме тихо. Полеты отменены.

Тихо и в двухэтажном каменном здании штаба, где в нише рядом со знаменем застыл часовой. Здесь тишина особенно торжественна и свята.

Часовой сжимает карабин с примкнутым плоским штыком. Он несет почетный караул. Знамя части — с боевым орденом на красном полотнище, наградой за Отечественную войну.

Каждый, кто проходит мимо знамени, салютует ему. Тихо на аэродроме — только дежурные пилоты остались на случай тревоги.

Многие уехали на поиски.

Командир дежурит у рации, и каждое сообщение, пришедшее оттуда, с моря, разносится по всей части с быстротой молнии.

Часовой безмолвно застыл у знамени.

Ты принимал присягу под знаменем, ты видел этот стяг в руках знаменосца в торжественный день, трепещущий под ветром, живой. И где бы ты ни был, с тобой этот стяг, твоя честь и твоя доблесть. В высотах и на земле, в радостный для тебя час и в самую лихую минуту.

МОРЕ — ТВОЕ СПАСЕНИЕ

1

Идеальный летчик идет по острову. Кто он? Чкалов и Маресьев, Талалихин и Кожедуб, Гастелло и Серов? Он каждый из них и все вместе. Он сидел рядом с тобой в училище и летал инструктором в первом самостоятельном полете; и теперь он пришел к тебе на помощь. На нем гимнастерка, и скрипучие ремни, и ордена: этот за Халхин-Гол, этот за Испанию. А лицо у него грубоватое, со следами ожогов, с резкими морщинами…