Теперь иди. Нет, не ползи. Тебе тяжело передвигаться на ногах — значит, иди на ногах. Иди, как человек. Вспомни какую-нибудь песню. Помнишь, на марше, на тридцатикилометровом марше, ты запел, когда тебе стало невмоготу. Пой, ну что-нибудь. Губы замерзли.

«Я верю, друзья, караваны ракет…» Ничего, что слов не слышно.

Любимая песня космонавта номер один. Ты ведь тоже хотел бы стать космонавтом. Ты надеялся…

Вот то, что ты искал. Палка без коры, отполированная дождями.

Теперь сядь, уткни палку в доску. Так добывали огонь первобытные люди. Ты читал об этом… Три, не останавливайся.

Человек, мечтавший стать космонавтом, склонившись над обломком доски, добывает огонь трением.

В тумане остров, словно каменный айсберг. Уже близятся сумерки, туман, словно промокашка, впитывает серую краску, теряет белесость.

3

Еще час, и настанет полная темнота. Он отбрасывает в сторону доску и палку. Уже видны зловещие сумеречные сдвиги в мглистом беспросветном небе. Снова долгая ночь, нескончаемо долгая. Семнадцатичасовая.

Ему не перенести ночи на острове. Уснет, и тогда конец.

Надо плыть. Это не безумие.

Надо плыть. Отчалить в ночное море, снова оказаться среди волн, искать проблеск во мраке.

Уйти с острова, к которому стремился, как к земле обетованной, лишить себя этой твердой опоры под ногами, вручить свою судьбу дырявой шлюпчонке?

Да, плыть. В шлюпке не уснешь. Ведь ты смог перенести одну ночь, перенесешь и вторую. Будут весла.

Вот доски, вот нож — будут и весла. Будешь пилить, строгать — и холод не одолеет тебя. Залатаешь, починишь шлюпку.

Хорошо, что в складне рядом с лезвием — короткая, острая пилочка. Он любил столярное ремесло, но никогда не было у него такой тяжелой работы. Складень то и дело вываливается из рук.

…Готова лопатка, основа весла. Скоро стемнеет. Море внизу вздыхает равнодушно и холодно, спокойные волны перекатывают камешки. Начался прилив: Еще недавно он видел внизу, у покатого берега, стадо гладкоспинных замшелых валунов, «обсушку». Теперь камни скрылись под водой.