— Я умираю, — шепчет Куницын чуть слышно.

— Я знаю, ты вынес больше, чем способен вынести человек, но продержись еще.

— Трудно…

— Ты не один. Тебя ищут друзья.

— Я не вижу их. Слепнут глаза…

— И я тонул. Замерзал. Ел кору деревьев. Меня уносили с операционного стола без ног. И потом я летал, и жил… А ты так же крепок, как я. Может быть, даже крепче.

— Больно дышать. Окоченела каждая мышца.

— Помнишь, ты принимал присягу у знамени… Ты обязан до конца выполнить свой долг…

— Знаю, я держался.

— Ты держался как солдат. Попробуй сделать больше того, чем можешь.

— Я не могу говорить с тобой. У меня окоченел голос,

— Вставай! Начни жить сначала.

— Я пробовал. Ноги не держат.

— Вставай! Сотри надпись. Начни с этого.

2

Это очень трудно — начинать жить сначала. Заставить себя встать, ощущая боль в каждой клеточке тела. Куницын встает, падает и снова встает. Он карабкается к горелке. Последний патрон, последний патрон…

На мушке металлическая трубочка, провод, идущий от баллона. Ближе, ближе, чтобы не промахнуться. Может быть, ацетилен вспыхнет на этот раз!

И тотчас вместе с грохотом выстрела — сильный удар в лицо. Он падает на бетон, отводит ладонь от глаз — ладонь в крови. Что же с глазами? Неужели ослеп? Чудак, ты же видишь свою ладонь. На ней кровь. Ты видишь — значит глаза целы.

Лицо горит, изрезанное стеклом. Иван вынимает из щеки крупный осколок. Целясь, он приблизил лицо к самой горелке. А огня нет…