Кирилла Свойского ранили в ногу еще при переходе линии фронта. Несколько дней он крепился, говорил, что рана пустяковая: пробита мякоть ноги. Но сказались большие переходы, ночевки в поле, по сырым оврагам, в лесу. Нога разболелась. Прошлую ночь они несли его.

И вот под утро наткнулись на деревушку, где не было гитлеровцев.

Кирилла взялся выходить старик кузнец.

— Я его так спрячу, что сам не найду, — шутил он, отечески посматривая на разведчиков. — Не беспокойтесь, товарищи, выходим мы с Ксюшей вашего Кирилла. До вечера на сеновале полежит, а ночью в лес свезу, там у меня пасека. Жалко, сейчас нельзя ехать, туман скоро разойдется. Курорт, а не пасека. Может, и вы надумаете, денек-другой поживете? У нас тихо. Вчера разве ихний разъезд на мотоциклах заглянул. Толклись по избам, побормотали что-то и умчались назад по дамбе. Теперь не скоро опять заявятся. Ну как, может, и впрямь поживете у нас?

К великому неудовольствию Иванова, Ложкин наотрез отказался от приглашения кузнеца. Задание выполнено. Нужно было как можно скорее возвращаться.

— Раз такой оборот, то придется вам дневать в болоте. Правда, островок там есть, сухой довольно. Ксюша проводит вас.

— Мы и сами найдем, — сказал Иванов, недовольно хмурясь.

— Ни в коем разе. Заблудитесь. Весь день в воде по шейку просидите, а вам выспаться надо. Вот возьмите хлеба, сальца.

Тоненькая девочка сидела на кровати, натянув на плечи одеяло, и не спускала огромных глаз с Иванова и Ложкина.

— Не дай-то бог еще в трясину забредете, — сказала она и спрыгнула с кровати, — а я тут все тропки знаю: через этот островок мы в дальний лес по ягоды ходили. Когда в Горелихе еще фашистов не было.

— Лесом до Горелихи, если в обход, — пояснил кузнец, — верст пятнадцать с гаком, а напрямки через болото и пяти не будет. Ну идите, покуда туман не разошелся. Хотя в деревне народ у нас хороший, да, может, чужой кто гостит. Лучше уж поберечься. Береженого, говорят, и бог бережет.