— Так ты, значит, Тарасова? — вспоминала она, покачивая головой. — Ну да, Шурка! Как же, помню, помню тебя, Шурочка. Такая ты тогда жалкая была, болезная. Думала — не выживешь. А ты, гляди, как выправилась, что твоя барыня.

Шура подливала из графинчика не спеша, с расстановкой, и это особенно нравилось Соловьихе.

Они вспомнили страшный пятый год, пересыльную тюрьму, до отказа забитую арестантами.

— Ты скажи, как ты-то вырвалась?

Шура улыбнулась.

— Да мне тогда еще и восемнадцати не было. Схватили, а за что про что — и сама не знаю.

— Это они могут, — протянула Соловьиха, — тогда хватали без разбору, топтали все: и лес, и бурьян, и траву палую.

— Тогда же меня и выпустили. А вас я так и не увидела больше — вы исчезли куда-то.

Соловьиха недовольно махнула рукой.

— Ну их к лешему! Еще не хватало — живых людей сторожить. Ушла я, милая, по доброй воле. Ушла да еще и плюнула. Вот как!

Она засмеялась хрипло, радуясь тому, что так ловко вышло у нее вранье. На самом деле ее выгнали за кражу денег у арестантов.

Весело взглядывая на Шуру, она рассказала, что недолгое время была кассиром в магазине Максимова, тут на рынке, «да хозяин больно вредный и злой, а сейчас вот овощишками приторговываю, перебиваюсь с хлеба на квас».

— Ну, а ты-то как?

— Ой, не знаю, Марковна, радость или горе ждет меня, — смущенно ответила Шурочка. — Замуж собираюсь.

Соловьиха даже поперхнулась от неожиданности, резко повернулась всем телом так, что заскрипел стул, и поставила на стол жирный локоть.

— Да что ты! Замуж? Ой, расскажи, милая, уж чего тут скрываться-то. А я до таких дел оч-чень любопытная.

Шура коротко рассказала о женихе — кавказец, из дворян, только без больших средств, живет торговлей…

У Марковны даже дух захватило — во-он что, гляди, и ей что перепадет, коли он торговец.