За косой был высокий берег, а еще дальше — неоглядные пространства тундры, протянувшиеся во всей своей наготе.

Впрочем, пейзаж — дело вкуса. Для Абабкова Потаенная была, бесспорно, самым приятным уголком на свете.

Я, разумеется, не рассчитывал на то, что он встретит нас хлебом-солью. Полагаю, и вообще-то он редко бывал в губе, полностью положившись на своего управляющего. Вместо Абабкова нас встретили пять или шесть сибирских лаек.

Судя по всему, рудник работал до последнего дня. Надо думать, люди Абабкова уехали отсюда буквально за несколько минут до нашей высадки, тогда лишь, когда увидели, что судно, приближающееся с юга, изменило курс и повернуло ко входу в губу. При этом они так торопились убраться, что в суматохе не успели собрать всех своих ездовых собак.

Можно предположить, что рудокопам приказано было в случае опасности «прибрать все под метелочку». Однако они поленились, понадеялись на авось, как частенько бывало в то время, и следы их пребывания в Потаенной остались.

Мы убедились в том, что медь добывалась хищническим, чуть ли не первобытным способом. Однако размах работ был большой, хотя на всем деле лежал отпечаток спешки.

Тень карающего закона нависала над Абабковым, поэтому подручные его торопились выжать из залежей все, что можно, пока не схватили за руку.

И вот — схватили!

Теперь губа, которую Абабков старательно прятал от гидрографов, заняла свое место на карте и в лоции, где я посвятил ей несколько — скупых слов, лишенных всяких эмоций.

Окрестил я губу Потаенной, считая, что это вполне соответствует обстоятельствам ее открытия.

4

Мы возвращались в Петербург. Начальство с благосклонной улыбкой пожимало мне руку, товарищи-гидрографы откровенно завидовали нам.

Никто не вспоминал о прохвосте Абабкове. А что о нем вспоминать? Прохвосту идти по Владимирке,

Не дождавшись моего возвращения, Атька использовал свои связи в Морском штабе и быстро смотался, как говорят теперь, с Балтийского на Черноморский флот.