— Дед теперь будет спать часов шесть, — деловито сказала Таня. — В институт я сегодня не пойду, не то настроение. Ты куда-нибудь торопишься?

— Что ты! — испуганно произнес я.

Это вырвалось у меня так стремительно и искренне, она засмеялась. А между тем мне как раз и следовало торопиться. И еще как следовало! Прежде всего надо было бы вернуться в ее квартиру — хоть за теми фотографиями огня, которые я успел отобрать. Потом надо было поехать с ними к шефу. Потом мы должны были с ним отправиться на студию, там шла работа над его фильмом по его сценарию с моим участием (в титрах так и напишут: с участием И. Беленького. Мама очень радовалась).

Но я сказал: «Что ты!»

И узнал, какая маленькая Москва: я мог бы ее обнять.

И узнал, какая длинная жизнь: ведь таких вечеров в нее могло вместиться несколько тысяч.

Во дворике, у обитой черным дерматином двери, она подняла ко мне лицо и спросила:

— Завтра?

— Конечно.

— У метро в восемнадцать тридцать. А теперь уходи, а то дед опять тобой займется. А ему это сейчас вредно.

И я ушел.

7

В двадцать часов я не выдержал и пошел к ней домой. Тем более что фотографии все-таки надо было взять. И потом — о каком неудобстве чего бы то ни было могла идти речь после вчерашних разговоров?

Филипп Алексеевич был дома один и очень мне обрадовался. Хотя был занят делом (правда, довольно странным) и за все время нашего разговора ни разу от этого дела полностью не оторвался.

— За фотографиями, говоришь, пришел? Молодец. А я-то, сознаюсь, думал, закружила тебя моя Танюха. Но вот ты здесь, а ее нет, Знала бы она. Молодец ты. Вырвался! (Он считал, что я вырвался.) Филипп Алексеевич продолжал: