— Да ты посиди отдохни, устал ведь. Держись, в проявителе — серебро, в выдержке — золото.

Тут я понял, что необходимо сохранить самообладание, а вежливость обязывает меня спросить все-таки, чем он сейчас занимается. А занимался Филипп Алексеевич тем, что смотрел на развешанные на стене картины (кстати, вчера их здесь не было) и что-то быстро-быстро писал в общую тетрадь, лежавшую перед ним.

— Что я делаю? Да вот проверяю алгеброй гармонию, уважаемый товарищ. Видишь, вот она, алгебра, — он чуть подвинул ко мне тетрадь — полразворота было уже покрыто мелкими цифирками и буковками, — и тут же потянул ее обратно, и продолжил свою работу, приговаривая: — Не обижайся, отрываться не хочу. А беседовать с тобой могу, дело у меня сейчас чисто механическое, мыслей к себе не требует.

— Алгебру-то я вижу, — сказал я, — а как насчет гармонии? — Я махнул рукой на картины. — Только вот правый натюрморт, пожалуй, привлекает чем-то.

— Да, изображения не ахти, — охотно согласился Филипп Алексеевич, — но тем интереснее понять, что в них не ахти. Есть у меня такое любительское желание, уважаемый товарищ. Да-да, и насчет правой картины ты тоже прав, ее написал талант. Большой талант даже. Только не доработал. Все суета, суета, томление духа, крушение тела. А дорабатывать-то обязательно надо, товарищ Беленький. В доработке все дело, в последнем мазке, в последнем штрихе.

Расфилософствовался старик.

— Так я пошел, Филипп Алексеевич.

— Погоди, а фотографии-то? Ты ж говорил, что за ними явился. Так уж будь добр, держись этой версии. Возьми со шкафчика пакет, там они. Пока!

Я вышел. Дворик. Арка. Улица. Метро. Ночь. Бессонница. Утро. Телефонный звонок.

— Я забежала к подруге, заговорилась. Ты уж извини. Если хочешь, сегодня вечером встретимся.

Теперь я мог спокойно ехать к шефу.

8