Через секунду-другую, наверное, услышав вертолет, парень на плоту вскочил, разглядывая стрекочущую машину-крошку. Затем услышал рокот падающей воды. Он схватил шест, попробовал оттолкнуться, однако не достал дна. Суматошно огляделся. Потом снова обернулся к приближавшемуся, но еще далекому вертолету, обернулся к порогу, близкому, ревущему.

Уже ни на что не надеясь, Попов отшвырнул шест, лег на бревне, обхватив руками голову.

«Сдался! Сдался, дурень!» — подумал инспектор.

Малинка понимал всю бессмысленность стремления настичь Сашку у порога. Почти невероятной представлялась возможность спасти Попова. Но отказаться от попытки инспектор не мог. Секунду или какую-то долю ее он смотрел на человека в телогрейке, подпоясанного солдатским ремнем, в резиновых сапогах, распростертого на плоту.

— Ну же, ну! — невольно шептал старший лейтенант. — Ну придумай что-нибудь, Попов! Дерись! Дерись! Хоть попробуй спасти себя.

Но парень на плоту не шевелился. Он добровольно, у Малинки на глазах, отказался от борьбы за жизнь, пусть отчаянной, но борьбы во что бы то ни стало.

Этого инспектор не мог простить ему никогда.

В те мгновения Пионер Георгиевич вел себя подобно одержимому. И выглядело странным — потом, конечно, — что пилот, штурман и бортмеханик слушались старшего лейтенанта. Инспектор знаками попросил сбросить трап. Переглянувшись со штурманом, пилот кивнул и сказал что-то бортмеханику по телефону. Тот ответил и тут же отключил связь. Догадавшись, что его предложение принято, Малинка устремился к дверце. Однако штурман опередил его, жестом показав: командовать будет он. Прежде чем открыть люк и сбросить трап, штурман с помощью бортмеханика опоясал старшего лейтенанта тросиком.

— Для страховки! — крикнул он, и инспектор услышал его. — Вас спасать некому будет. За вас нам голову… — И штурман чиркнул ребром ладони по горлу.