Исходом дня Галинос был недоволен. Причем неудача с пьяным моряком или грузчиком его как раз совсем не трогала. Наоборот, это кстати: пусть консул Мэрфи почувствует, каково оно на деле. Во всяком случае, его сотрудник вел себя как растяпа. Но и он, умный человек, которого сейчас зовут Галинос, тоже допустил ошибки. О них не будет ни звука в его отчетах.

Они встретились в таверне в Като Тумпа. Здесь рецина

— Ясно как день — он тебя фотографировал, — сказал Ставрос. — В первый раз я подумал — случайно. Но потом он щелкнул еще два раза; и я был сыт по горло.

— А вдруг это совпадение? — предположил Карнеадес.

— Как бы там ни было, мы не любим, чтобы нас фотографировали.

Карнеадес рассказал обо всем по порядку, и Ставрос еще больше насупился. И то, что Галинос транжирил деньги, и его оговорка насчет решающего звена, и его отношение к инциденту на площади — все говорило о том, что революционер он неопытный.

— С кадрами сейчас трудно, — сказал Карнеадес.

Ставрос кивнул:

— Лучших бросили в тюрьмы на островах, или они эмигрировали. Партия вынуждена прибегать к помощи неопытных работников. Ошибки тут неизбежны. Наша задача — по возможности выравнивать положение. С человеком, характер которого еще не сложился, за которого нельзя поручиться на все сто, нужно обращаться осторожно, как со стеклом. Имея с ним дело, нужно ограничиться только его прямой задачей. Он в Салониках не представитель ЦК, а связной. Ему незачем знать ни о чем другом, кроме того, что должен знать связной. Никаких имен, никаких адресов, явок, никаких встреч с нами. Тебе будет нелегко, знаю. Он захочет настоять на своем — никаких уступок! Никаких, слышишь?

— А насчет Монастериотиса?

— В этом вся загвоздка. Придумай что-нибудь. Сдерживай Галиноса, пока мы его не проверим. Дай ему денег, чтобы мог еще пару дней прожить в гостинице.