— Еще научитесь, — улыбнулся он.

— А то можно вместо этого мещанства повесить коптилки, — колко заметил Степан. — Можно ваши фронтовые, из патронов, то будет вкус.

— Да что это вы, братцы. Будто ссоритесь! Молодежь…

Копыто укоризненно растопырил руки, словно бы прося прощения за бестактность Степана. Немая эта сцена, рассерженный Стефкин вид почему-то развеселили Андрея. Узкое лицо Степана побагровело — чудной, какая его муха кусает?… И вдруг Андрей вспомнил, нет, он не мог ошибиться, память его никогда не подводила: его тогда еще поразила необычная форма лица. Было это летом сорок четвертого где-то здесь, за окраиной Сарн, в лесу, куда он пробрался с группой разведчиков…

Тогда лицо это было искажено от страха, синие глаза будто выцвели, и он даже не вырывался из рук Лахно — старшего, а только заикался и все лепетал, что он не партизан, он просто охотник, вышел за дичью, вот и пистолет трофейный, есть, мол, нечего, пока его не прижали, — тут же и раскололся, признав в них русских, советских, и, весь дрожа словно от радости, сообщил, что партизанская база недалеко, у Ракитян, он покажет, проведет. Юлил, как собачонка, то и дело переспрашивал: «Так вы в самом деле свои?! Вот счастье, вот счастье…» У них было другое задание — отпустили «охотника».

И сейчас у Андрея мелькнула озорная мысль — напомнить Степану. Но что-то удержало его. А вдруг все-таки ошибся? Он лишь сощурясь смотрел на парня, в заблестевшие его глаза.

Распахнулась дверь, в цех ввалилась толпа молодежи — среди них Андрей увидел Юру и Николая, и сразу стало празднично от смеха, говора, сверкания монист, белых мужских рубах с яркой вышивкой.

— Давайте, давайте, артисты! — громко приветствовал Копыто, — вон туда, в красный уголок, готовьтесь пока, веди их, Стефа, зараз и мы соберемся…

— Так беру люстру? — спросил Степан.

— Бери, бери, потом оформим как подшефным… — Степан стал укладывать звенящее стекло в картонную коробку. — Может, и вы скажете пару слов, лейтенант, на тему патриотизма, как говорится?