— Поедем ко мне домой, — сказал Петков в ресторане — и солгал.

Этот дом — не его дом, и разные пустячки, удостоверяющие обжитость, — бесстыдные обманщики, разоблаченные Слави. Поэтому он мысленно загнул палец, обнаружив, что на цепочке в ванне нет пробки. Все остальное было в порядке — зубная щетка высовывалась из стаканчика, губка лежала на батарее, а в углублении раковины красовался обмылок… С кухней обстояло благополучней. Старая сковородка на плите, стаканы в мойке. Я был готов раскаяться в подозрениях, но тут увидел картинку в простенке и забил отбой. Это была олеография, чистенькая донельзя, словно ее повесили вчера.

Итак, Петков привез нас на конспиративную квартиру. Такие используются обычно для разных деликатных делишек, и то, что мы оказались здесь, — факт, поддающийся толкованиям. Я предпочитаю не ломать себе голову и принимать его как есть. В конце концов, мой друг Атанас мог не рассчитывать на проницательность Слави и проявить гостеприимство от чистого сердца.

Я пришел к такому выводу, пока укладывал Искру и накрывал ее пледом. Искра посапывала — блаженное дитя. Я погладил ее по голове и вернулся к Петкову, коротавшему ожидание в обществе бутылки.

Домашняя ракия была желта и густа, как касторка. И пахла не лучше. Мы выпили за меня, за Петкова, снова за него, за спящую Искру. Петков и раньше, в ресторане, потихоньку спаивал меня. Я не протестовал, прикидывая, насколько хватит его самого; однако способности Атанаса столь велики, что это начинает меня пугать. Оттягивая очередной тост, я заговорил о делах в Софии и Лулчеве. И тут-то Петков и подловил меня.

Что ж, ты сам того хотел, Слави! Третья комната притягивает тебя, и ты натолкнул Петкова на мысль о звонке. Почему же ты колеблешься?…

Петков делает шаг к двери.

— Идем, бай-Слави, — говорит он настойчиво и трезво. — Или ты передумал?

Мы выходим в холл, и Петков, посторонившись, ногой толкает дверь в неосвещенную комнату. Дыхание его холодит мне затылок.