— Красивый? — усмехнулся я. — Красивый, — ответила она серьезно. Инструктор политотдела деликатно отвернулся.
— Ухожу, Ануш.
— Возьмите, это лаваш, сама испекла. Вы же любите. А это Левону, — она протянула узелок, завязанный в знакомый мне платочек.
Инструктор политотдела кашлянул: пора, мол.
— Ну, прощай, Ануш, будь умницей, — протянул я ей руку.
Но девушка рванулась ко мне, прижалась щекой к полушубку:
— Теперь я и за вас бояться буду. Вы только скорее возвращайтесь, ладно? А Левону скажите — я жду. Я даже на санинструктора выучилась.
Я шагал по улице и думал о милой, наивной девочке, которая считает, что в этом военном аду я обязательно должен встретить ее брата. Узелок нелепо болтался в моей руке, и я сунул его в рюкзак. Перед поворотом, у домика-развалюхи, я обернулся: тоненькая фигурка все еще неподвижно стояла на ветру.
3
Полк расположился в небольшой долине, стиснутой отрогами хребта, заросшими могучими деревьями. Где-то неподалеку шумела незамерзающая горная река. Под заснеженными ветвями елей ютились белые конусы шалашей из жердей и прутьев, покрытые широколистым лопухом.
Приход каравана с вооружением, продовольствием, видно, был праздником для всех. Под командой интенданта бойцы быстро и слаженно разгружали ишаков и лошадей. Ящики, мешки, тюки передавались по цепочке, исчезали в распахнутом зеве какой-то землянки. Но больше всего народу собралось возле мешка с почтой.
— Айн момент! Тихо! Артемов!
— В заставу ушел, давай сюда, передам, — письмо пошло по рукам.
— Ваганов Анатолий Мефодиевич! — Никто, не отозвался. — Ваганов!
— Нема больше Ваганова…
— Ткаченко!
— Тутечки я.
— Сидоренко! Сидоренко Петр Ефимович! Тьфу, черт, це ж мое. Заморочили голову, хлопцы, — захохотал старшина. — Теперь Абдурахманов!