— Человечество делает оружие против себя, — продолжал шелестеть майор. — Животный мир дерется зубами, мы — оружием. Сколько живем, столько воюем, и, к сожалению, не вольны изменить что-либо — стихийный закон. Война ускоряет технический прогресс, а тот, в свою очередь, уничтожает природу. Заколдованный круг? Нет. Врозь мы растащим по кускам планету и уничтожим мир. Он должен, быть в одних руках. На этот раз в наших… Между прочим, Киев в клещах, Смоленск взят, мы на пороге Москвы. Вы способны размышлять трезво и взвешивать?

Вдруг с какой-то острой, опустошающей тоской подумалось, что даже в самые первые, страшные в своей неожиданности дни войны он ни на минуту не сомневался в победе. Легко не сомневаться издали. Всем вместе. Сейчас война всей своей тяжестью легла, на него одного, а он точно мышь в мягких лапах майора… Кровавая игра — и конец всем надеждам, мышь, которую вытащили на сцену и навязывают роль… Играет ее и майор, тоже мышь в чьих-то лапах. Играет с видимым скепсисом и тем, не менее со знанием, дела. Сознательная шестеренка в фашистской машине, которой непременно надо подавить и уничтожить подобных себе; Как будто нет иных способов жить. И это стихийный закон? И такое возможно? Все его существо восставало против всей этой жуткой комедии, устроенной словно в насмешку над человеческим разумом. Нацепили кресты, нашивки, придумали коды, операции, победы, поражения… Он всегда верил взрослым, олицетворявшимся в его отце. Отцу перед самой войной пришлось нелегко, но в самые трудные минуты он оставался самим собой. Антон не представлял отца на сцене… А этот кот и мышь в одном лице. Господи, мелькнуло в усталом сознании, чего он тянет, скорей бы конец…

— В одних руках, вы поняли? Потому что два лагеря чревато самоубийством для всех.

— А один — диктатурой?.. — Вопрос прозвучал вяло, сдавленно.

— Возможно, но иного выхода нет.

— А как же с «духом индивидуальности»? Или ваша диктатура дает гарантии?