— Точно — монашки! — шепнул Кузьмин.

— Почему решил?

— Простоволосыми ходить грех… Для нее это мука…

Девушка взглянула на своих — те не удостоили ее ни взглядом, ни возгласом. Она вновь запрокинула голову, закрыв глаза, простояла минуты две, снова раскрыла их, удивленно озираясь.

— С закрытыми глазами на табурете долго не устоишь, голова кружится… — Кузьмин шепотом комментировал события.

Девушка стояла теперь, опустив глаза, и только шевелила плечами, словно что-то кололо ее в спину.

— Товарищ командир, может, нам на время смотаться?

— Почему?

— Похоже, у нее на руках веревки ослабли. Если уйдем, она попробует снять их, а снимет, значит, жить хочет, а не вешаться. Тогда и говорить можно будет…

— Ляд с ними! — Гаврилов мало спал последнее время, усталость брала свое. — Я пошел. Газаев — отвечаешь. Действуй по своему разумению, чуть что — зови. Пошли, Кузьмин, дел по горло.

Они ступили в сумрак площадки, прикрыли за собой дверь, оставив узкую щель для наблюдения.

Гаврилов с Кузьминым обошли монастырь, осмотрели все постройки, проверили посты.

Кухня должна была прибыть если не к завтрашнему утру, то уж к обеду наверное, а пока солдаты пользовались сухим пайком. Савицкий растопил печку в маленьком домике и кипятил чай. Теперь он старательно разминал в котелке брикет каши.

— Товарищ командир, давайте к нашему столу. Чай есть, щас каша поспеет…

— Спасибо…

— Ну что, лейтенант, все пляшешь вокруг этих девах? — спросил Савицкий.

— Как не плясать? Малые, стало быть, глупые.

— Скажи — жалко!

— Жалко! — резко ответил Гаврилов.

— Ладно, не серчай, садись к столу…

— Сыт я. Спасибо.