— А што с ними царамоница? Хотят вешаца, пусть вешаца, паскуды! — Петр Савицкий угрюмо смотрел на командира.

Гаврилов знал, что Савицкому некому писать письма и ему никто не пишет: вся его семья погибла на пожарище в родной белорусской деревушке.

— Не хотят они вешаться.

— Почему так решил, командир?

— Ты видел их? Хорошо видел? Да у них же руки связаны…

Все растерянно замолчали.

— Вот что получается. Видно, их недавно привезли, зная, что мы вот-вот явимся. Застращали. В штабе насчет местного населения как предупреждали? Чтоб миром, только миром. Да и о монашеском звании говорилось — тут этих служителей много, и народ их слушает… Повесятся — русские солдаты виноваты…

— Похоже, что так, — вздохнул Газаев.

— А может, они сами на муку идут?

— А чего же орут?

— Так страшно же.

— Так чего же не вешаются? — не унимался Фомин.

— Жить, наверно, хотят, Фомушка. Жить хотят…

— Ну, хватит лясы точить. Тебя, Савицкий, извини, от караульной службы освобождаю, мы не о себе сейчас думать должны. Если эти дуры повесятся, так те, кто привез их, такое растрезвонят… Газаев с отделением — посменное дежурство у раскрытой двери. Начнешь дежурить сам. Понял? Повеситься они не должны!

Все поняли, почему командир первым назначает Газаева.

— Понял, товарищ лейтенант. — Газаев достал из-за голенища трофейный нож.

Во взводе знали, что этим ножом он метров с тридцати броском перережет веревку на столбе. Все видели, как он всаживал нож в белый лоскут величиной со спичечный коробок, приколотый к дереву. Когда его спрашивали, где так научился, Газаев, как всегда, лаконично отвечал: «Горы научили».

— Пока нужно продержаться, а я отправлю связного в штаб с донесением, пускай присылают переводчика…

— Товарищ лейтенант, а может, войдем все. Пусть вешаются, я успею веревки в две секунды перехватить, если что, откачаем…