— Но-о! — Осип снова подстегнул кобыленку.

Они подъехали к его двору.

— Дальше сам пойдешь. Не забыл дорогу? — Осип спрыгнул с телеги. Алексей тоже слез на землю, взял под мышку чемоданчик с вещами, связку книг.

— Спасибо вам, дядя Осип! Очень вы меня выручили.

Теткин двор встретил тишиной. Покосившаяся ограда поросла лебедой и уже пожелтевшими мясистыми лопухами. В подслеповатых окошках избы теплился свет. Алексей оглянулся на свежее пепелище рядом с теткиным двором и толкнул скрипучую дверь.

В избе неверный, колеблющийся свет свечей и чей-то глуховато бубнящий в полумраке голос:

— …во смерти нет приемствования о тебе, во гробе кто будет славить тебя? Утомлен я воздыханиями моими. Иссохло от печали око мое…

Читали псалтырь по покойнику.

Алексей невольно вздрогнул и осмотрелся. Чинно, по стенам сидели на некрашеных лавках одетые в темное старушки. На столе закрытый, неструганый, видимо, сколоченный наспех гроб. В изголовье оплывала воском тонкая церковная свеча. Читавший псалтырь пожилой мужчина остановился и, повернувшись к вошедшему, посмотрел на него, подслеповато щурясь за стеклами очков в проволочной оправе. Повисло гнетущее молчание.

«Господи! Неужто Килина померла?» — обмер Алексей.

Одна из женщин поднялась и подошла к нему. Вгляделась и, тонко всхлипнув, припала к его груди:

— Алеша! Родненький! Приехал…

Алексей смог только кивнуть, обнимая сухонькие старческие плечи тетки. Горький горячий комок встал в горле, мешая говорить. Наконец он хрипло сказал:

— Я это… Здравствуй… Я…

Они вышли на крыльцо.

— А это… кто? — глухо спросил он, кивнув в сторону хаты.

— Сосед мой, Аким… Да ты и не помнишь небось? Рядом жил. Убили его давесь. А хату сожгли…

— Кто?

— А хто ж их знает?! Ночью було… А в утро — пожар…

Тетка повела его на другую половину избы. Сзади них снова глухо забубнил над псалтырем местный грамотей Паисий Петрович.