— Разве твой дом в Бресте?

— Конечно. Райком обещал комнату выделить.

Рябов и Астахов переглянулись.

— А раньше где жил?

— Где придется, там и жил. — Алексей почувствовал себя свободнее. — Когда отец с матерью погибли, я еще маленький был. Тетка к себе в деревню забрала. Как подрос, в Краков повезла. В механические мастерские пристроился, учиться потихоньку начал. Потом в Западной Белоруссии в разных местах работал. Там и в комсомол вступил. Был в партизанах, связным был между подпольными райкомами комсомола. Пришлось и в Варшаве пожить, и в Белостоке. Даже с цирком шапито поездил. А циркачи как цыгане — где ночь застанет, там и палатки разбиваем…

— Это Краков? — Астахов достал из папки, переданной ему Рябовым, рисунок.

— Краков. Откуда это у вас? Я рисунки в райкоме оставил.

— Твердая у тебя рука, толк будет. Это Варшава? — Астахов словно и не слышал вопроса Алексея. — И где ты такой красивый переулок отыскал?

— У аллей Иерусалимских. Пришлось некоторое время пожить там. Дефензива

— А это кто? — Астахов достал лист с акварельным портретом пожилого мужчины в шапочке, отороченной мехом.

— Бывший хозяин. Арон Шехтер. Богатый был.

— Где он сейчас, не слышал?

— Рассказывали, что завалило его с женой в подвале, когда немцы в первый раз Варшаву бомбили. Вообще-то жалко старика. Он, конечно, буржуй был, ни человек неплохой.

— Это и из рисунка видно, что ты к нему хорошо относился.

— Все одно не то. Если б подучиться, технику узнать! Вы хотите, чтобы я как художник помог?

— Об этом мы как-то не подумали, — усмехнулся Астахов. — Хотя кто знает… Как считаешь, Петр Николаевич?

— Думается, Сергей Дмитриевич, товарища все же надо ввести в курс дела, как уже предлагалось. — Рябов стрельнул в Алексея взглядом. — А то он может подумать, что НКВД только картинки интересуют.