Темный Тавой был прохладен и тих. Осиянный крупными звездами, наполненный стрекотом и звоном цикад, жестким шелестом пальмовых листьев, он казался намного красивее и загадочнее, чем днем. Невысокие дома по обе стороны улицы были темны и безмолвны, создавалось впечатление, что все население города ушло на монский бокс. Редко где светилось окно: в провинции ложатся спать рано.

Мы погуляли немного в полном одиночестве, чтобы у Инки отдохнула голова. Прошли мимо нескольких слабо освещенных пагод. На фоне беленых ступ страшно чернели силуэты каменных кобр, с раздутыми капюшонами и маленькими ужасными ротиками. Сухая трава на обочинах непрерывно шуршала.

Возвращаться в гест-хауз не хотелось, мы шли, стараясь держаться середины улицы, осторожно обходя все, что чернело на серой, освещенной тусклыми фонарями мостовой. То были в большинстве сухие сучья, крупные опавшие листья, но раз метрах в десяти впереди улицу пересекла то ли ящерица, то ли змея.

Мы с Инкой, в общем-то, устали, говорить не хотелось, так, иногда перебрасывались короткими репликами, гадая, на сколько дней застрянем в Тавое.

— Ты знаешь, — сказала вдруг Инка, — а этот Бени… он, по-моему, не профессор…

— И даже не француз, — поддакнул я в шутку.

— И даже не француз, — убежденно сказала Инка. — Мне кажется, я где-то его видела раньше в Рангуне.

— Ну, если ты его видела, — возразил я, — то уж Ла Тун и Тан Тун тем более. А у них, насколько я могу судить, таких сомнений не возникает.

— Да, пожалуй… — задумчиво проговорила Инка и надолго умолкла