Грессер сидел на скамейке Петровского парка, бессильно привалившись к деревянной спинке. После всех ночных и утренних перипетий, после вдохновенного блефа в полуподвале трактирчика руки и ноги вдруг ослабли настолько, что Грессер едва доплелся до первой скамьи. Но мозг продолжал по-прежнему работать четко…

Тащиться на Лиговку через весь город — в который раз искушать судьбу. Не может же в самом деле везти бесконечно… Вызвать Чумыша и отправиться на моторке? По Обводному каналу они проскочили бы, минуя все возможные пикеты, патрули, разъезды, до самого доме павловской сестры у Ново-Каменного моста. Шестиэтажную жилую громадину, увенчанную угловой башней, построили совсем недавно — перед войной. Грессер знал этот дом. Его архитектор Фанталов приходился ему шурином. Черти бы их всех побрали — шуринов, архитекторов, механиков, этот дьявольский город, непроходимый, как минное поле!

Кавторанг извлек из кармашка-пистона часы: золотые стрелки у золоченых цифр отсчитывали золотое время. Все летело в тартарары из-за того, что инженера-механика понесло в этот день к сестре. И Чумыш безнадежно исчез со своим катером — попробуй вызови его отсюда.

Ветер сорвал капюшон с фуражки и надул его, как парус.

Парус!

Ну, конечно, — парус. В конце Петровского проспекта — яхт-клуб. Взять шлюпку, швертбот, какой-нибудь «тузик» на худой конец, обогнуть Васильевский остров, войти в Екатерингофку, а там по каналам, по протокам, под мостами «северной Венеции» можно добраться почти до любого места в центре! От этого счастливого открытия Грессер ощутил прилив новых сил. Он встал со скамьи и размашисто зашагал к западной стрелке острова. Там, за Петровской косой, начиналось взморье, и взгляд тонул в привычном мглистом просторе. Кавторанг повеселел. День славы не угас!..