— Мне очень жаль, что этот болван-охранник ослепил вас фонарем. Должно быть, оказаться здесь уже было для вас достаточным потрясением. Я не просил охраны. И даже не хочу иметь ее. Но Женева требует, чтобы ко всем сенаторам была приставлена стража. Почему — я толком и не знаю. Уверен, что в мире уже не осталось кровожадных людей. Наконец-то Земля стала цивилизованной. По крайней мере, отчасти, хотя на это ушли долгие годы.

— Но из-за этого биоинженерного вопроса страсти тут накалились, — сказала Элин. — Все эти фанатики, почитающие Библию, все эти заклятые ретрограды и рутинеры ополчились против биоинженерии. — Она повернулась к Блейку. — Известно ли вам, что сенатор, который живет в доме, построенном триста лет назад, и кичится тем, что в нем нет ни единого технического новшества…

— А повар? — перебил сенатор. — Ты забываешь о поваре.

Она пропустила его слова мимо ушей.

— …и кичится тем, что в доме нет ни единого технического новшества, связался с шайкой сумасбродов, с архипрогрессистами, сторонниками радикальных преобразований?

— Они вовсе не радикальные, — пробурчал сенатор. — Обыкновенный здравый смысл. Создание земных условий на одной планете обойдется в триллионы долларов. Гораздо быстрее и дешевле будет сконструировать человеческую расу, способную жить на этой планете. Вместо того чтобы подгонять планету под человека, мы приспособим человека к планете.

— В том-то и соль, — сказала Элин. — На это и упирают твои противники Мысль о переделке человека приводит их в бешенство. Измененное существо, которое будет жить на такой планете, не может считаться человеком.

— Возможно, его наружность и будет иной, — возразил сенатор — Но оно по-прежнему останется человеком.

— Разумеется, вы понимаете, что я не выступаю против сенатора, — сказала Элин Блейку. — Но иногда бывает ужасно трудно заставить его осознать, с чем он столкнулся.

— Моя дочь спорит со мной, — пояснил сенатор. — И порой это приносит пользу. Но сейчас в возражениях нет нужды. Я и так знаю, насколько ожесточенно действует оппозиция.