Отрывисто грохнула носовая пушка. Воздух еще звенел и вибрировал, когда из воды перед форштевнем парусника поднялся снарядный всплеск. Судно рыскнуло на курсе и начало новый поворот.

Командир показал Федосову три пальца. И тут же лейтенант скомандовал артиллеристам:

— Три снаряда впереди по курсу судна, беглым — огонь!

Выстрелы прозвучали почти слитно, отдавшись в ушах долго не смолкавшим громовым рокотом. Впереди шхуны поднялся частокол из водяных фонтанов. Она снова резко повернула и, не отвечая на сигналы с подлодки, уходила зигзагами.

Крашенинников дал полный ход обоими электродвигателями, и распорядился готовить дизели к работе в позиционном положении. Он изменил курс лодки, развернув ее так, чтобы могли стрелять оба орудия. Со шхуной не сближался, хотя дистанция стрельбы для его сорокапяток была еще великовата. Решил быть осторожным до конца. Его злило упрямство шведского дурака-капитана, который из-за трусости или, наоборот, лихачества подставляет свое судно и экипаж под огонь пушек, злило его и то, что, участвуя в этой навязанной ему игре в кошки-мышки с парусником, он может стать. мишенью для гитлеровских самолетов: день-то вон какой ясный, самый что ни на есть летный.

Очередных три снаряда легли с небольшим перелетом впереди шхуны, три последующих — за ее кормой. Расстояние между нею и подводной лодкой Крашенинников сохранял неизменным. И тогда случилось то, чего он не ожидал.

Синий флаг с желтым крестом на бизани шхуны исчез. На его месте по ветру распласталось полотнище с раскоряченным пауком-свастикой. В тот же миг снизу, из люка, высунулась голова штурмана. Лицо у него было багровое, в белых пятнах. Задыхаясь от быстрого подъема по крутому трапу, он выкрикнул:

— Товарищ командир, парусник радирует открытым текстом по-немецки: «Всем! Всем! Всем! Атакован советской подводной лодкой! На помощь!»

Крашенинников махнул рукой штурману и повернулся к Федосову: