— Вы полагаете… — начал старпом.

— Ничего я пока не полагаю, — буркнул Крашенинников.

— Тогда топите его — и дело с концом.

— А если нейтрал?

— Знаем этих нейтралов! Мы истекаем кровью, а они рудой с Гитлером приторговывают на нашу погибель, — проговорил Рудов дрожащим от гнева голосом и будто отрубил: — На дно его, гада!.. Если фашист, туда и дорога, если нейтрал — сам виноват, в другой раз пусть флаг несет, как положено!

— На дно пустим — другого раза у него не будет, — усмехнулся командир. — Насчет руды и прочих фиглей-миглей вы верно сказали, не спорю… Но… не пиратствовать же.

— А если это фашист? — упорствовал Рудов.

— Тогда потопим,

Рудов словно прожег командирский затылок горящим взглядом и сказал с горечью, совсем тихо:

— Ну как же, мы — гуманисты!..

Крашенинников нахмурился и стиснул рукоятки перископа. Его подмывало ответить Рудову резкостью, отчитать за слишком вольный тон, но он пересилил себя. Злость и беспощадность старпома, угрюмость, появившаяся в его характере, в общем-то были понятны: в Белоруссии, откуда он родом, у него остались старики родители, жена с сыном. Второй год там фашисты, и известно, как они лютуют на оккупированных землях. И все-таки Крашенинников не промолчал, сказал подчеркнуто сухо и твердо:

— Мы, однако, не фашисты, международные законы нарушать не будем. — И, желая положить конец тягостному для обоих разговору, повысив голос, приказал: — Рулевой, право на борт, пойдем на второй круг. Гидроакустику — усилить наблюдение!..

Дважды щелкнула рукоятка дальномерного устройства. Командир поднял голову, чтобы взглянуть на визирный круг и, снова припав к перископу, объявил:

— Дистанция до шхуны семь с половиной кабельтовых, пеленг — сорок девять градусов. Записано в вахтенный журнал!

Он сердился не только из-за словесной стычки со старпомом. Вот уже третий час подлодка, словно привязанная, тащилась за парусником. Куда он — туда и она.