И, когда мы глядим на эти образы, возможно, уже чуждые нашему пониманию прекрасного, мы все же внутренним зрением улавливаем за ними присутствие этого идеала. И сквозь глубину веков доходят до нас лики, несущие его отражение. Таким, именно таким было лицо, которое Франциск увидел перед собой. И даже зная сегодня ожидавшую его жестокую и страшную судьбу, зная, сколько горя принесет в его жизнь и в жизнь его современников та, с которой он повстречался, мы все равно, глядя на это лицо, не можем отрешиться от того, чтобы видеть в нем отражение идеала.

Она была прекрасна. Она совсем не походила ни на одну из виденных Франциском когда-либо красивых женщин, она не походила ни на мать, ни на младшую сестру Франциска, которых он очень любил и всегда считал красавицами, но, тем не менее, она, казалось, несла в себе черты всех красивых женщин одновременно. Наверное, это происходило потому, что облик ее идеально соответствовал неосознанному идеалу женской красоты, сложившемуся в сознании Франциска, и столь разительная близость к идеалу, практически невозможная в реальной жизни, сразила наповал несчастного монаха. Потому что лишь раз взглянув на нее, он ощутил себя несчастнейшим из людей, почувствовал, что до конца жизни теперь не суждено ему узнать ни счастья, ни покоя. Он хотел сказать что-то, но не смог разжать губ и все глядел и глядел в это лицо из-под низко надвинутого на лоб капюшона, и казалось ему, что время остановилось, и между двумя ударами сердца пролегла вечность.

Но время, хотя и медленно, все же двигалось вперед. Со смятением в сердце увидел Франциск, как стало меняться это лицо, как округлились ее глаза, в которых вдруг проснулся ужас, как на лбу, почему-то совершенно не портя его, вдруг прорезались морщины, как длинные складки пролегли от переносицы к углам рта, а рот приоткрылся. И Франциск скорее ощутил, чем услышал ее мучительный, через силу пробивающийся из груди крик: