— Не баба то.

— А кто ж тогда, коли не баба?

— Древнегреческая богиня любви и красоты Афродита, — ответил Мишель.

Паша-кочегар повертел в руках канделябр:

— Ну, не знаю. Тока я в Греции тоже бывал, когда в десятом году на броненосце «Мстислав» в их Средиземноморское море ходил, так не видал, чтобы там кто голяком ходил!

Привязал к канделябру бумажную бирку, поставил на полку.

— Номер две тысячи тридцать пять...

«Инвентарные номера» с первого по две тысячи тридцать пятый включительно были изъяты сотрудниками Чрезвычайной Экспертной комиссии не далее как сегодня утром в домах по улице Пятницкой. Квартиры, брошенные «сбежавшими за границу буржуями», значились в обходном списке — две были разграблены начисто, а вот в других, что были вскрыты с помощью дворников, сыскалось множество ценных вещей, кои теперь пересчитывались и включались в опись.

— Номер две тысячи тридцать...

В комнату сунулась всклокоченная голова.

— Товарищ Фирфанцев — есть тута такой?

— Есть! — привычно уже откликаясь на слово «товарищ», крикнул Мишель.

— Вас к себе Алексей Максимович немедля требуют!

Ну вот, с одной стороны, «товарищ», с другой — старорежимное «требуют». Ладно хоть без "с", хоть не требуют-с...

Мишель встал, по прежней, еще военной привычке одергивая гражданский пиджак.

Валериан Христофорович с тревогой глянул на него.

Вызов к начальству и всегда-то, а в нынешние революционные времена тем паче, мог сулить что угодно.

— Продолжайте опись, — распорядился Мишель, выходя. И уже закрывая дверь, услышал возмущенный голос Паши-кочегара:

— Глянь-ка, а у этой бабы каменной, видать, как грузили, руки по самые плечи обломали.

И тут же дружный хохот:

— Какая же это баба, это, сударь, — Венера Милосская...

Мишель взбежал на второй этаж. Экспортный фонд был небольшой — меньше сотни работников. Встал пред дверью, на которой была укреплена табличка «Пешков». Постучал.