Витя, ударник, негромко звякнул по тарелке.

- Начинаем, - сказал он.

Полина удобно расположилась на диванчике рядом с Борисом. Лана застыла посреди сцены, опустив глаза – входила в образ. Она нарочно выбрала самую сложную песню, понимая, что лирику или шутки может показать каждый первый, и вдобавок живой соло-гитаре, которую не покажет и один из десяти, нужно соответствовать…

Каша проглотил комок в горле.

- Пошли, - шепнул он на ухо Тиррей. – А, Тирям? Выдай соляк, чтоб все охренели!

- Х-хы! – высокомерно фыркнула она и передернула лаковыми плечами.

…И все-таки на самом деле больше всего его интересовало одно: кто научил Тирь заниматься любовью.

Аркаша стоял, расширенными глазами глядя в пустой зал, и держал Тиррей на весу – легкую, холодную, лаковую. Гладил кончиками пальцев напряженные струны, повторял в уме свою партию. Внутри у Каши было так же лаково, холодно и легко. Они с Тирь все-таки успели позаниматься, хотя и меньше, чем надо бы, но он знал, что сыграет. Дело было за ней.

Ланка, прильнув к микрофону, едва заметно покачивалась из стороны в сторону: ловила в темноте ту ноту, которую слышала только она.

Поймав – запела.

Молча, без слов: вокализ а капелла, который прекрасно и жутко звучал в тишине, но глупо и жалко, если в зале шумели, поэтому Ланке надо было сразу петь так, чтобы все замолчали. Ланка так могла. Аркаша облизнул губы и поставил пальцы в позицию.

Вступил Витя с ритмом. Волчара слушал Ланку и ждал.

«Ну! - подумал Аркаша так отчаянно, что заболело в груди. – Тиррей, пожалуйста!..»

И взял аккорд.

Тиррей застонала от страсти.

Она звучала сухим деревом и музыкальной сталью, но дрожала и пела так же, как в те часы, когда состояла из живой плоти – спутанных волос, длинных ног, нелюдского, пахнущего еловым лесом дыхания... Иногда Каше казалось: гитарой Тирь хочет его больше, чем девушкой, но исполнитель не может дать ей чего-то важного, и потому она пытается взять это у мужчины. Если бы она умела нормально говорить, он бы у нее спросил. Наверное спросил бы. Но она плохо говорила.