Повисло молчание. Серега сплел пальцы в замок и угрюмо скосил рот на сторону. Аркаша не знал, что и подумать. Все уставились в пол.

- Во как... – глухо сказал Волчара.

С тем они и разошлись – молча, разве только попрощавшись вполголоса.

Само собой, замдиректора «Сказки» была женщиной капризной и привередливой, выдавала собственное мнение за мнение публики. Но привычные эти утешения не помогали. Кое-чего Киляев просто не понимал.

Они же летали.

«Солнце меня согреет, - пела Ланка, - орлица-золото рядом, и весь небосвод – мне крылья»... «На разогрев могла бы взять, - думал Каша, настраивая Тиррей по бабкиному фортепьяно. – Мы же хорошо отыграли. Тиррей так хорошо играла. Она молодец. Почему?»

Дерево в его руках шевельнулось.

Пара секунд – и вместо колков гитары Каша прикасался к ее твердому ушку. Тиррей сидела у него на коленях, привычно, будто в кресле. Сопела носом. Лак ее пах сегодня сильнее, чем обычно. Киляев принюхался и подумал, что эдак дендрофилом станет – древесный запах Тиррей его уже заводит. Вот опять на уме не дело... Он улыбнулся.

- Сказка, - уныло сказала Тирям-Тирям и насупилась. – Сказок.

- Не расстраивайся, - ободрил ее Каша и обнял за тонкую талию. – Будем в «Дилайте» играть снова.

- Сказка, - повторила Тиррей и вдруг больно, сильно пихнула его в живот. – Ска! зок! – крикнула она. – Каша! Ты ничего! Я! А ты чего?

Аркаша только глазами захлопал. Гитара соскочила с его колен, пнула его по ноге и замотала лохматой головой:

- Ты! – завизжала она, подпрыгивая на месте, и это бы выглядело смешно, не будь она настолько зла. – Почему ты совсем ничего?.. а я!