И вдруг оказалось, что дилер понимает в Тиррей больше, чем Каша.

Понятно было бы это и правильно, иди тут речь об инструментах обычных, неживых. Но Тиррей, с ногами, с родинкой, с карандашом для глаз, Тиррей, которая лакает из чашки и ночует на вокзалах – кто мог знать ее лучше Каши?!

«Она пыталась вам сказать». Будто бы он слышал...

А ведь она правда пыталась.

Все ее капризы, загулы, истерики – что это было? Только ли дикий нрав? И с чего это вдруг оказался дикий нрав у живой гитары? Она ведь не зверь, не кошка-собака – музыкальный инструмент. Она смысл знает.

«Ты ничего, я это».

«Я пела, играла, а ты – ничего».

Глупая, косноязычная Тиррей...

На этаже перегорела лампочка, было темно. Аркаша промахнулся ключом мимо скважины, и ему вдруг стало так тоскливо, что он привалился лбом к двери и неподвижно простоял минут пять. На нижних этажах в тишине рождалось и гасло эхо. Самое обычное, маленькое эхо голосов и шагов. В океане Альты Маргариты оно бы стало частью огромной музыки, едва уловимым остинато в полифонической ткани... «Тирь теперь спит, – подумал Киляев. – Еще дня три будет спать. Поговорить бы с ней»

О чем? Что ты ей скажешь, если она дура и родом из гармонии мира, а ты умный и ничего?

Нельзя продать любимую девушку. И обменять нельзя. Но если с другим ей лучше... если ты любишь, а она не любит – нужно отпустить...

Слезы навернулись на глаза. Аркаша шмыгнул носом. «Она же не человек, - сказал он себе с горечью, - она не может сама меня бросить». Пальцы поджались от отчаяния. Ни разу не получилось у Каши с живой девушкой, и вот – даже с деревянной не вышло...