Почему-то про любовь Аркаша подумал, только когда решил, что его бросают.

В квартире было гулко и пусто. Киляев нашел гитару там, где оставил – на полу, устыдился и положил в кофр. Прикасаться к Тиррей было неловко.

Он попрощался с ней в середине декабря, когда город уже лихорадило будущим праздником. Позже было никак нельзя – с Альтой Маргаритой еще предстояло сыгрываться. На новогодние вечеринки «Белосинь» заказали в трех местах.

Раньше было – совсем невозможно. Как от себя оторвать...

Он ничего ей не говорил, но гитара чувствовала перемену. Аркаша ждал, что после вспышки своего несуразного гнева она опять убежит гулять – дикая, загорелая, сумасшедшая. Зимой Чирей было легче найти – как полуголую девушку в сугробах не заметить? Погибнуть от холода она не могла, но вот простывать дерево умело...

В глубине души Киляев хотел, чтобы она убежала. Так ему было бы легче.

Но Тиррей сидела тихо. То есть совсем тихо – она даже в человека превращалась все реже. Спала себе в кофре, точно совсем потеряла интерес к Каше и его жизни. Было от этого грустно, но если честно – гораздо удобней работать. Пальцы Аркаши становились все проворней, звук – все богаче, и все чаще, занимаясь с Тиррей, он думал, какова будет Альта.

Тирь, конечно, не поднимала его больше в небо на крыльях. Разве что редко-редко слышал Аркаша, как шелестят ее перья. Стоял он на скале индейцем, в уборе из золотых этих перьев, глядел, как садится солнце.

Раньше, когда все было хорошо, Тиррей иногда из вредности превращалась в укулеле. Или в басуху вместо акустики. Или вообще во что-то такое, чему Каша и имени не знал. Лютня, виуэла, колесная лира... Она заводная была.

Была.

Вот она, спит, золотисто-лаковая, с глупыми своими наклейками на верхней деке – а в мыслях уже проходит, как скорбная процессия, серое словечко «была».