— Я за тобой заеду, — после изнурительно долгого молчания отозвался в трубке отец. Его интонации Янке что-то не сильно понравились, не внушили особого доверия, так сказать.

— Не надо! Мы уже всё запланировали, вон даже гадать собираемся, — перебила она с поспешностью.

На том конце провода опять помолчали, затем папа с подозрительно задушевными нотками попросил:

— А ну, дай мне сюда Галю.

Галька только этого и ждала: мигом выхватила у Яны из-под уха трубку и бархатным грудным голосом заворковала прямиком в мембрану:

— Вы не переживайте, у меня даже мама дома! Ага… Я за ней прослежу, — и голос при том серьезный до убийственности, а рожи тут же на месте корчит такие, что закачаешься! Талантище.

— Порядок! — Галька прямо-таки лучилась от самодовольства — было видно, что аж распирает: — Родители меня любят.

"Эх, мне бы так! — с неожиданной завистью вздохнула Янка. — Вроде и делаю то же самое, а результат прямо противоположный. Хотя на то она и Наполеон, по соционическому типу… Куда уж нам, Есениным, с Напом-то тягаться!"

— Вы там скоро? У нас уже всё готово! — с нетерпеливыми нотками в голосе потребовала из гостиной Машка.

Володя отключился, не попрощавшись, — надоело с этими двумя красавицами спорить. (Они с самого детства при малейшей опасности извне сбивались в могучий непробиваемый фронт, стоило лишь собраться вдвоем.) Ему как-то в одночасье стало все равно — хотя, может, следовало бы дочке прямым текстом разъяснить, в чем дело, обрисовать ситуацию… Опять заела эта спесивая гордость, которой еще с незапамятных времен успели отличиться многие Вишневские! (Если верить невнятным семейным преданиям.) Он уже столько за свою жизнь от этой надменной сдержанности натерпелся, и всё равно туда же…