Отсюда казалось, что по тундре проехал, виляя, маслозаправщик, у которого растяпа-водитель забыл завинтить кран. Вечером я неизменно приходил на берег. Незаходящее солнце плавило море. Колкая солнечная дорога резала воду. Стояли на рейде суда. Сонно перекликались чайки. Тихо было на земле, тихо в поселке. Все спали. Около зеленых свай журчала такая же зеленая вода. На память приходили стихи здешнего поэта.

Когда штормит, когда лютует вьюга,

Когда стихов в себе не удержу,

Как к верному, испытанному другу

Я к старому причалу прихожу.

Стоит над морем часовым на страже.

Он много видел, много пережил,

Но никому об этом не расскажет

Заслуженный полярный старожил.

Теперь другой несет его заботы,

А у него уже закончен путь.

Как человек, уставший от работы,

Остановился, чтобы отдохнуть.

Как пешеход в конце своей дороги,

Как на покое старый ветеран.

У ног его - задумчивый и строгий

Суровый Ледовитый океан.

И все же я дождался того мига, когда на пороге гостиницы появился Володя Савельев с потемневшим лицом, в мятой штормовке и шерстяной шапочке с легкомысленным помпончиком на макушке. Было раннее утро. Окна дребезжали от ветра. По улице носилась снежная крупа. Мы быстро пошли к причалу. На берег накатывалась тяжелая волна. Вода обрушивалась на сваи. Они вздрагивали и скрипели, издавая горькие стоны. Сваи принимали первый удар. За ними вода дробилась, теряла силу, и "Замора" не так рвалась на капроновых растяжках и не билась бортом о причал. Я сразу узнал ее, хотя никогда не видел раньше. Не в пример черным портовым трудягам-катерам она была окрашена в нарядный оранжевый цвет. На борту белела надпись славянской вязью: "Москва - Архангельск Диксон". С высоты пирса "Замора" походила на божью коровку. Непропорционально широкая, низкобортная, с приплюснутой рубкой, забранной органическим стеклом, А-образной мачтой из тонких дюралевых трубок, она не внушала никакого доверия.