пытающихся спуститься в город, поэтому я решил дать ей выспаться. Я встал скровати, натянул фланелевую рубашку, брюки, кожаную куртку и на цыпочкахвышел в прихожую. Дверь в комнату Бредли была распахнута, его кроватьпустовала, но я не стал волноваться: мы в Эджвилле не нянчимся со своимидетьми, а даем им свободу и позволяем самостоятельно познавать мир. Если чтоменя и беспокоило, так это то, что Бредли с некоторых пор снюхался с КлеемФорноффом. Никто не сомневался, что Клей превратится в конце концов вПлохого Человека, и я надеялся, что у Бредли хватит ума вовремя от негоотойти.

Я захлопнул дверь дома, вдохнул полной грудью морозный воздух и зашагал погородку. Наш дом стоял в глубине каньона, и в пронзительном свете луны можнобыло различить каждую досочку на любой из многих сотен крыш над густооблепившими склон домами. Мне были видны колеи на улицах, блуждающие в ночисобаки; лунный свет отражался от тысяч окон и от серебристого прямоугольникабольницы в центре города. На углах несли караул лишенные листвы деревья;казалось, в горловину каньона вползает с голой равнины темнота. Мнечудилось, что стоит напрячь зрение — и я различу за стенами хрупких строенийсияние всех восьми тысяч человеческих душ.

Я зашагал легкой походкой вниз по городу. Повсюду меня поджидаланепроницаемая тень, в небе искрились льдинки-звезды. Мои башмаки выбивализвонкую дробь по замерзшей земле, изо рта вылетал густой пар. Из хлева залавкой Форноффа раздавалось похрюкиванье свиней, которые видели десятый сон.

Лавка Форноффа, а попросту — сарай, освещенный тусклым фонарем, был по самуюкрышу забит мешками с мукой и садовым инвентарем; вдоль стен тянулись полкис едой — в основном, сухой и консервированной. Метлы, рулоны ткани,разнообразный инструмент и разная всячина забивали все помещения; сзадирасполагался ледник, где Форнофф хранил мясо. Вокруг пузатой печки сидели наящиках из-под гвоздей несколько мужчин и женщин, попивая кофе и негромко