Вместо этого ему стала сниться старая женщина. В этих снах он всегда оказывался на кукурузном поле — лежащий на животе, почти парализованный от ненависти и страха. Было яркое утро. Он слышал карканье ворон. Вокруг него, куда ни кинь взгляд, были широкие, мечеподобные стебли кукурузы. Сам не желая того, но не в силах остановиться, дрожащей рукой он стал раздвигать стебли, пытаясь что-то разглядеть между ними. Посередине поляны стоял старый дом. Основание дома было то ли кирпичным, то ли бревенчатым — издали трудно было разобрать. С ветки яблони свисала, раскачиваясь, автомобильная шина. А на крыльце, аккомпанируя себе на гитаре и напевая какую-то старинную духовную песню, сидела очень старая негритянка. От сна к сну песни менялись, но Мусорщику было знакомо большинство из них, потому что когда-то он знал женщину, мать мальчика по имени Дональд Мервин Элберт, которая, хлопоча по дому, всегда напевала такие песни.

Этот сон был кошмаром, но не потому, что в конце его происходило нечто необычайно страшное. На первый взгляд, во сне не было ничего пугающего. Кукуруза? Голубое небо? Старая женщина? Шина-качели? Чем могут испугать эти вещи? Старушка не швыряла в него камнями, особенно такая старушка, которая напевала божьи песни старого дома, вроде «В то великое утро Воскресения» и «До свидания, блаженный Иисус, до свидания». На всем свете только Карлы Йатсы швыряли в него камнями.

Но еще задолго до окончания сна его парализовал страх того, что все время он высматривал вовсе не старушку, а некий таинственный, еле скрываемый свет, который вот-вот забрезжит и вырвется из нее, заливая все вокруг таким огненным сиянием, по сравнению с которым охваченные пламенем нефтяные цистерны Гэри будут казаться лишь россыпью свечей на ветру, — свет настолько яркий, что все прежние пожары покажутся гаснущими головешками костра.