И весь этот отрезок сна Мусорщик непрестанно думал: «О, пожалуйста, уведи меня от нее, я не хочу ничего от этой старой ведьмы, пожалуйста, ну пожалуйста, уведи меня из Небраски!» Затем, какую бы песню ни пела старая негритянка, она вдруг внезапно остановится, издав резкий несвязный звук. Женщина посмотрит именно туда, откуда он подсматривал за ней сквозь крошечную петлю в роскошном кружеве из стеблей. У нее было старое, сотканное из множества морщинок лицо, волосы ее были так редки, что сквозь них просвечивал коричневый череп, но ее глаза горели, словно бриллианты, полные огня, которого он так боялся.

Старческим, надтреснутым, но все же сильным голосом она крикнет: «В кукурузе ласки!», и он почувствует в себе перемену, и, взглянув на себя, обнаружит, что превратился в ласку, пушистого коричневато-черного крадущегося зверька с острым носиком, с зоркими глазками, с пальцами, превратившимися в копи. Он стал лаской, трусливым ночным существом, которое охотилось за всеми слабыми и маленькими.

И тогда он начнет кричать, и внезапно проснется от этого крика, весь в холодном поту и с выпученными глазами. Его руки стремительно ощупывали тело, и он убеждался в том, что все человеческие части по-прежнему на месте. В завершение этой панической проверки он хватался за голову, уверяясь в том, что и это была та же человеческая голова, а не длинное, скользкое, вытянутое, пулеобразное нечто.

Четыреста миль Небраски он прошел за три дня, чуть ли не бегом, подстегиваемый неописуемым ужасом. Он вступил на территорию Колорадо возле Джулисбурга, и сон начал терять свои краски, постепенно размываясь.

(Что касается матушки Абигайль, то она проснулась ночью пятнадцатого июля — вскоре после того, как Мусорщик прошел стороной, севернее Хемингфорд Хоум, — вся дрожа и испытывая смешанное чувство страха и сожаления; сожаления о ком-то или о чем-то, но этого она не знала. Она подумала, что ей, наверное, приснится ее внук Андерс, который был убит шальной пулей во время охоты, когда ему не было еще и шести.)