Мусорщик танцевал. Его ноги в кое-как зашнурованных, бесформенных кроссовках отбивали пьяный такт неведомого матросского танца. Оборванные полы блузы развевались на ветру. Фляга с металлическим звоном ударялась о рюкзак. Обтрепанные концы бинта трепетали в горячем дыхании сирокко. Блестела мокнущая розовая глянцевость ожогов. На висках вздулись часовые пружинки вен. Вот уже не менее недели он жарился на этой сковороде Всевышнего, двигаясь на юго-запад, пересекая штат Юта, захватывая часть Аризоны, а затем и Невады, и в своей безумной одержимости уже не уступал работающему без устали старателю-одиночке. Пританцовывая, он монотонно напевал, вновь и вновь повторяя одни и те же слова в такт мелодии, которая была популярна в годы его пребывания в том заведении в Терре-Хот, песня называлась «Вниз, в ночной клуб», ее исполняла одна из рок-групп под названием «Башня власти». Но слова были его собственные. Мусорщик пел: «Си-а-бола, Си-а-бола, бад-ду, бад-ду, бамп! Си-а-бола, Си-а-бола, бад-ду, бад-ду, бамп!»

Каждое последнее «бамп» сопровождалось подскоком, пока, наконец, все перед его глазами не поплыло от невыносимого перегрева, нестерпимо яркое небо вдруг сумеречно потускнело, и Мусорщик свалился на шоссе в почти бессознательном состоянии, его перегруженное сердце бешено стучало в обезвоженной груди. Собрав остаток сил, что-то бессвязно бормоча и ухмыляясь, он дополз до перевернутого пикапа и залег в его сокращающейся тени, дрожа от теплового удара и тяжело дыша.

— Сибола! — прохрипел он. — Бад-ду-бад-ду-бамп…

Неуверенным движением клешнеобразной руки он снял с плеча флягу и встряхнул ее. Та была почти пуста. Но это не имело значения. Он выпьет все до последней капли и пролежит здесь до самого заката, а затем отправится вниз по шоссе, в сказочную Сиболу.