А это уже было то, что его очень беспокоило. В снах к нему приходил темный человек и с необъятной высоты простирал руки, указывая Мусорщику на страну, охваченную пламенем. Города, взрывающиеся подобно бомбам. Возделанные поля в полосах огня. Реки Чикаго, Питтсбурга, Детройта и Бирмингема, сверкающие воспламенившейся нефтяной пленкой. И еще во сне темный человек сказал ему одну очень простую вещь, которая заставила Мусорщика мчаться со всех ног: «В моей артиллерии ты займешь высокий пост. Именно такой человек мне и нужен».

Он повернулся на бок, его щеки и веки саднило от песка, гонимого ветром. Он уже начал терять надежду — да, с того момента, как с его велосипеда слетело колесо, он начал терять надежду. Казалось, что в конце концов Бог — Бог шерифов-отцеубийц, Бог Карла Йатса — оказался сильнее темного человека. И все-таки Мусорщик не терял своей веры, он ее лелеял. И наконец, так и не успев достигнуть Сиболы, в которой его ждал темный человек, он увидел ее далеко внизу, дремлющую в солнечных лучах второго дня августа.

— Сибола! — прошептал он и уснул.

Первое видение пришло к нему в Гэри, месяц назад, после того как он обжег руку. В ту ночь он заснул, уверенный в том, что умрет, ведь невозможно выжить после таких ожогов. В дебрях его больного разума назойливо пробивался напев: «Жить ради факела, умереть ради факела. Жить от него, умереть от него».

В каком-то маленьком городском парке, когда ноги его подкосились, и он упал, его рука в обгорелом рукаве откинулась в сторону, словно умерла отдельно от него. Боль была огромная, невероятная. Он и представить себе не мог, что в мире существует такая боль.