Когда они вышли на улицу, покуривая огромные сигары — два пленника долга, увязшие в юридических формальностях — улица, освещенная слабым светом фонарей имела фантастический вид, а одинокая звезда, сиявшая на ясном небе, чрезвычайно напоминала Остину зелень «шартреза». Филиппс согласился с ним. «Знаете, старина, — сказал он, — иногда вот накатывают такие странные чувства — ну, вроде того, о чем пишут в журналах… или в романах. Юпитер Всемогущий! Остин, старина — я сейчас мог бы написать настоящий роман».

Друзья бесцельно брели, не разбирая дороги, сворачивая с одной улицы на другую и поминутно в сентиментальный тон. Между тем большая туча, незаметно подкрадывавшаяся с юга, заволокла небо, и вдруг начался дождь — вначале он шел понемногу большими тяжелыми каплями, а затем все сильней и сильней, и наконец хлынул шумным и безжалостным потоком; сточные канавы переполнились, и бешеные струи заплясали на камнях. Два щеголя мчались так быстро, как только могли, свистя и тщетно крича «Извозчик!» — они промокли до нитки. «Черт побери, куда это мы забрели? — ворчал Филиппс. — Ничего не понимаю. Вроде бы, Оксфорд-стрит…»

Они еще немного ускорили шаг и вдруг, к своей превеликой радости, наткнулись на сухую арку, ведущую в темный проулок или дворик. Друзья молча заняли это убежище — они так промокли и так обрадовались нежданному приюту, что не могли вымолвить ни слова. Остин осматривал свой безвозвратно испорченный цилиндр, а Филиппс только слегка покачивался, будто уставший терьер.

«Что за свинство! — брюзжал он, — и куда подевались эти извозчики?»

Остин выглянул на улицу — дождь все так же лился сплошным потоком; он заглянул в проулок и увидел, что тот ведет вниз, к большому зданию угрюмо вздымающемуся к небесам. Дом был темным и мрачным, только сквозь щели в ставнях кое-где пробивался свет. Остин сказал об этом Филиппсу; тот сперва равнодушно взглянул на здание, а затем воскликнул: