- О, Мадонна! - воскликнул итальянец и ступил навстречу Лизе. Лодка качнулась, и парень чуть было не свалился в воду.

Лиза поспешно запахнула кофточку. Щеки ее ожег румянец.

- Синьора, милая! - Слова гондольер произносил иностранные, однако она каким-то образом понимала их. - О наконец-то вы заметили меня! Три года долгих я любуюсь вами... Ваш взгляд сковал движения рук моих, и челн все возвращается на место. Я не могу уплыть, не получив от вас хотя бы слово. Меня сжигает неземная страсть.

- Я мужняя жена, - прошептала испуганно Лиза.

- Нет-нет, - перебил ее гондольер. - Святая вы, и с вас великий мастер Мадонны лик запечатлел для мира. Вы ходите на рынок как кухарка, а вам молитвы надо принимать. Ведь красота всегда посредник бога. Ваш жалкий муж вас вовсе недостоин.

- Но Коленька хороший, - слабо возразила она. - Не пьет, не бьет, заботится о сыне... еще год-два - и будут "Жигули"...

Лодка опять качнулась - плеснула волна.

- Синьора милая послушайте вы Джино. Проснитесь наконец!

- Но я не сплю.

- Не спит ваш ум и тело заставляет ходить, работать, быть частицей малой машины жизни - вы лишь механизм. Ваш ум не спит, но сердце... не вставало. Вы мужняя жена, но вы любви не знали! Признайтесь, что я прав.

- Быть может, я больна? - Лиза встала, приложила ко лбу ладонь. Мерещится такое, что стыдно рассказать подруге лучшей. В своем ли я уме?

- Вы вся в своем, - горячо прошептал Джино. - Вы светоч моих глаз, души томленье. Уже три года я молюсь на вас. В конце концов меня накажет церковь, ведь существо земное боготворю я больше всех святых. Велик мой грех, но он душе так сладок. Вы этот грех, и вы - мое спасенье!

Гулко хлопнула входная дверь.

Зыбкое пространство, соединившее на несколько минут картинную галерею и неизвестный уголок Италии, мгновенно сжалось до размеров этюда, волшебный свет, игравший среди волн, померк, и только сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушит шаги Льва Давыдовича.