- Здравствуй, Андреевна, - поприветствовал ее директор.

Лиза молча кивнула. Голос куда-то девался. От страха или от дурного предчувствия - не к добру такие наваждения. Кавказец виноват - разбередил душу... Кому какое дело до ее жизни. Не хуже, чем у других! И этот... Джино. Что еще за имя? И слова его странные: "Вы мужняя жена, но вы любви не знали..." "Господи, о чем это я? Какие слова, какой Джино? Не было ничего! Задремала, видно, пригрезилось".

Оглянувшись, подошла к картине. Осторожно притронулась к шероховатому полотну и с испугом отдернула руку. Еще Лев Давыдович увидит! Гондольер на полотне улыбался, и Лиза принялась вспоминать - улыбался ли он раньше?

Весь день ее почему-то все раздражало. Бестолковые отдыхающие, которым все равно где проводить время - в картинной галерее или кафе-мороженом, разморенные солнцем иностранцы - три автобуса привезли, случайные вопросы и взгляды. Хотелось им всем что-то доказать, а что - и сама не знала. Что доказывать чужим людям? И зачем?

Дома накормила Генку, полистала его тетради - троечник растет, все бы на улице с ребятами гонял, вот и задают на лето - и неожиданно для самой себя разрешила двухнедельный конфликт с сыном:

- Езжай уже. Только чтоб от бабушки ни ногой, понял?!

Генка расцвел: завтра в Симферополь. Купит там недостающие триоды для усилителя, погоняет в футбол, а главное - обещанные бабушкой джинсы. Где-то в шкафу дожидается его голубая мечта - настоящий грубый коттон, фирменный знак...

- К отцу не приставай, - прервала мечты мать. - Поедешь автобусом. Прямо на первый рейс и чеши.

Николай приехал в полседьмого, привез из соседнего совхоза два ведра персиков. Ополоснул лицо, широким жестом указал на товар:

- Принимай, мать, привет от Кузьмича. Убытков ровно шесть тридцать. Берет только "пшеничной", стервец.