— За что?

— Вы же знаете, я слишком перенервничал, издергался. И когда они пригласили меня выпить…

Пассажиры слишком много пили. Это был последний вечер. Бар должен был скоро закрыться. И все, особенно американцы, пользовались последней возможностью нагрузиться французскими напитками.

Жану Мора едва исполнилось девятнадцать. Перед этим у него был долгий период нервного напряжения, поэтому опьянел он быстро и вел себя плохо — то плакал, то угрожал.

Мегрэ лег только в два ночи. Пришлось силой утащить Мора в его каюту; мальчишка там расскандалился, упрекал его, злобно кричал:

— Если вы знаменитый комиссар Мегрэ, это еще не значит, что вы можете обращаться со мной как с ребенком! Единственный человек — слышите? — единственный человек в мире, который имеет право мне приказывать, это мой отец!

Сейчас его терзал стыд, на сердце и в желудке было муторно, но Мегрэ положил свою лапищу ему на плечо, и Мора успокоился.

— Ничего, старина. Со мной тоже такое бывало.

— Я был зол, несправедлив. Все время думал об отце. Я так счастлив, что снова нашел его, что с ним ничего не случилось…

Стоя под дождем, Мегрэ курил трубку, смотрел на взлетающий на волнах серый катер, который, искусно маневрируя, подвалил к трапу. Чиновники, словно эквилибристы, поднялись на борт парохода и скрылись в капитанской каюте.

Трюмы отдраили. Уже работали кабестаны. Пассажиров на палубе становилось все больше; некоторые из них, несмотря на предрассветный сумрак, упорно щелкали фотоаппаратами. Одни обменивались адресами, обещали друг другу заходить, писать. Другие еще сидели в каютах и заполняли таможенные декларации.

Таможенники спустились, серый катер отвалил, но тут же подошли еще два катера с агентами иммиграционного бюро, полицейскими и санитарной инспекцией. В это время в столовой был сервирован легкий завтрак.

Когда Мегрэ потерял Жана Мора из виду? Впоследствии ему было труднее всего установить именно это. Он пошел выпить чашку кофе, потом раздал чаевые. Люди, которых он едва знал, пожимали ему руку. Он постоял в очереди, затем в салоне первого класса врач пощупал ему пульс и посмотрел язык, в то время как другие чиновники изучали его документы.