— Немцы воюют лучше, чем проклятые хорваты, — сказал Богдан. — Их трудно обмануть, трудно заманить в ловушку. Даже их новобранцы, которые только тренируются в боях с нами, всегда соблюдают дисциплину и вместе с тем проявляют инициативу. Именно из-за этого сочетания немцы так опасны.
Смит кивнул. Даже под руководством Манштейна стабилизация Восточного фронта была колоссальным достижением. А после того, как большая война закончилась, немецкая армия постоянно оттачивала свое мастерство в стычках на границах фашистской Европы. И, конечно, в охотничьих угодьях вроде Сербии.
Богдан продолжал:
— Когда они нас ловят, они нас убивают. Когда мы их ловим, мы их убиваем. Именно так и должно быть. — Он говорил об этом таким обыденным тоном, что Смит нисколько не сомневался в искренности его слов. Он жил этой войной так долго, что она ему казалась нормальным состоянием вещей.
Затем голос партизана изменился:
— Немцы — это волки. Хорваты же, армия и вонючие усташи — это шакалы. Они насилуют женщин, они мучают людей, они поджигают бороды нашим православным священникам, они убивают людей за одно-единственное слово, написанное кириллицей. Таким вот образом они пытаются сделать нас, сербов, частью своего мерзкого народа.
Именно религия и алфавит разделяли хорватов и сербов, которые говорили, по сути, на одном и том же языке.
— И не только это, они еще и трусы. — Судя по тону Богдана, худшего обвинения он не мог бы и вообразить. — Они приходят в деревню только тогда, когда у них с собой целый полк. А если кто им сопротивляется, то они или удирают, или вырезают всех поголовно. Мы можем нанести им гораздо больший ущерб, чем наносим, но если их ужалить как следует, то они бегут и прячутся под немецкими юбками.