Если не считать сербов, занятых рабским трудом (да и что их считать — все равно мало кто из них долго протянет), в Риеке проживало около 150 тысяч человек. Старая часть города представляла совой смесь средневекового и австро-венгерского архитектурных стилей — скажем, изящная ратуша выглядела вполне по-венски. Новые же здания, как и всюду от Атлантики до фашисткой половины Украины, были выполнены в том стиле, который в свободных странах критики насмешливо называли «шпеероготическим»: массивные колоннады и огромные вертикальные монументы, указывающие каждому индивидууму на тот факт, что он — жалкий муравей в сравнении с необьятной мощью Государства.

А если этот символизм до индивидуума не доходил, то вокруг хватало и менее тонких намеков. На дороге стоял блокпост усташей, где работники тайной полиции вытаскивали водителей из «фольксвагенов» и «фиатов», чтобы проверить их документы. Неподалеку шли несколько немцев из люфтваффе — скорее всего, с базы ПВО в горах за городом. Они прогуливались с таким видом, как будто тротуар был их личной собственностью. Судя по тому, как поспешно убирались с дороги хорваты, местное население спорить с немцами не собиралось.

Смит искоса смотрел вслед военным из «люфтваффе», пока они не завернули за угол и исчезли из виду.

— Как-то это все нечестно, — пробормотал он по-итальянски, обращаясь к Дринкуотеру. Здесь, на открытом воздухе, он мог быть более или менее уверен в том, что его никто не подслушивает.

— А что такое? — пробормотал Дринкуотер в ответ на том же языке. Ни один из них не посмел бы даже шевелить губами по-английски.

— Если бы в этом бедном, кровавом мире была хоть какая-то справедливость, последняя война покончила бы или с нацистами, или с чертовыми красными, — ответил Смит. — Иметь даже одного такого противника — дело нелегкое. А уж сразу двоих, как нам приходится уже больше тридцати лет… Просто чудо, что мы все пока еще не исчезли в пламени.