А он… Он с каждым пройденным днём, с каждой пройденной минутой всё глубже и глубже врастал в дерево. И было не понять, умирал ли он или переходил в новое качество. Сначала исчезли ноги, потом – руки. Чуть дольше постепенно уменьшающимся бугром сохранялось туловище. Последним сравнительно быстро ушло лицо. И только глаза, немигающие и какие-то как бы беспристрастные, долго, очень долго оставались на гладкой фиолетовой поверхности дерева. Я приходил к этим глазам чуть ли не каждый день, смотрел в них и всё силился, силился понять, что же это за новое непонятное выражение появилось вдруг в них. Не тоска, не боль, не печаль, что-то спокойное и величественное, как вселенная, что-то такое, чему я никак не мог дать название. Мне хотелось понять, что видят сейчас эти глаза, как они смотрят на мир, чем интересуются. Казалось, ещё одно маленькое усилие, и это наконец произойдёт – какая-то тайна, вожделенная и прекрасная, откроется вдруг мне, но… Дни шли за днями, недели за неделями, а тайна всё никак не хотела открываться, и каждый раз, растерянный, печальный, я уходил прочь, уходил, чтобы мыслить, уходил, чтобы чувствовать, уходил, чтобы терзаться, уходил, чтобы завтра вернуться снова…

А потом…

Потом глаза Цугенгшталя закрылись навсегда.

По молчаливой договорённости жители города, облучая по плану этот участок леса, дерево доктора обходили стороной. Ни у кого не подымалась на него рука. И дерево разрослось – и вширь, и ввысь, словно платановая роща…

В этот момент, чмокнув последний раз, стих биогенератор. Я сел и критически осмотрел ногу. Что ж, работа получилась превосходная. Даже основной биогенератор не справился бы лучше. Любуясь, я несколько раз согнул и разогнул ногу в колене. Пожалуй, обошлось без дефектов.

Я сложил инструменты обратно в сумку, оставив только нож, потом, раздвигая липнущие со всех сторон ветви-щупальца, встал. То ли действие тонизирующих таблеток ещё продолжалось, то ли силы действительно полностью вернулись ко мне, только чувствовал я себя превосходно.