О, Небо!

Ну почему, почему так медленно?!

Ведь это же совсем невыносимо!

Я закрыл глаза, пытаясь хоть как-то успокоиться. Отчасти мне это удалось.

Я стал думать о Цугенгштале. Я вспомнил его гибель. Как и я, он рискнул отдохнуть в лесу. Один, без товарищей. Он слишком понадеялся на собственное везение.

Но в тот роковой день оно ему изменило. В отличие от меня. Он проснулся, но слишком, слишком поздно. Когда его нашли, сделать что-либо было уже никак нельзя. Очевидно, он задремал, прислонившись к стволу дерева. Он так там и остался.

Когда его нашли, он врос в него почти наполовину. Он что-то бормотал, что-то совсем неразборчивое, смотрел на нас тоскливыми глазами и всё пытался, пытался дотянуться до нас оставшейся свободной рукой – то ли поздороваться он хотел, то ли попрощаться, а может, просто уже ничего не осознавал.

Мы не осмеливались к нему приблизиться, не осмеливались прикасаться к этой чужой уже руке. Мы стояли полукругом, за пределами его досягаемости, и только молча на него смотрели.

Помнится, кто-то, желая вызволить доктора из беды, ударил по дереву топором, но когда из образовавшейся раны хлынула красная, похожая на кровь жидкость, а сам доктор издал жуткий нечеловеческий вопль, повторить подобную попытку никто не решился.

Другой, правда, вознамерился Цугенгшталя "ликвидировать", но его вовремя остановили. Ведь степень Одушевления тела не превышала критической отметки, так что…

Лишь потом, значительно позже, у меня зародилось подозрение, что Покровитель Цугенгшталя руководствовался не целесообразностью, а, возможно, милосердием.

Тогда же меня, да и всех, кого заинтересовал этот случай, притягивало совсем другое. Мы долго, в течение целого месяца, по очереди навещали его. Мы что-то ему рассказывали, подбадривали как могли, пытались смеяться, делая вид, будто ничего не произошло, но и то, и другое, и третье получалось неискренне, фальшиво, ведь прикоснуться к нему так никто и не решился.