Я пошарил вокруг глазами и увидел справа, в метре от себя, брезентовую сумку. Я потянул её за ремешок, и раздался треск вросшей в неё травы. Вот она у меня в руках. Непривычно тяжелая, набухшая от влаги и какая-то словно бы чужая. Словно бы и не я её сюда принёс, а кто-то чужой, враждебный. Принёс и бросил, спрятав в ней какую-нибудь каверзу, какой-нибудь капкан для легковерного идиота вроде меня…

Фу, ну что за наваждение!

Что за глупые помыслы! Откуда?

Как же всё-таки у меня расшатались нервы. Собственная сумка наводит на меня ужас. Тьфу!

Я решительно взялся за ремешки и снова остановился. Пожалуй, не только сумка тревожила меня сейчас. Что-то ещё, какой-то червячок, копошась в уголке моего сознания, напоминал о себе.

Ах да!

Я же так и не выяснил, почему оказался здесь, в этих дебрях, в этом хаосе, где твёрдая рука человека давно уже не наводила порядок, где каждое дерево, каждый куст, каждая травинка таят в себе смертельную опасность, где через час от прошедшего отряда в тысячу человек не найдёшь и следа, где…

И тут я вспомнил.

Да, вспомнил, но…

Лучше бы и не вспоминал.

Ибо память принесла одну только боль. Настолько мучительную, что всё, что было до этого, показалось лишь жалкой прелюдией.

Вот он – червячок, терзавший меня всё последнее время.

Но странное дело. Прошла минута-другая, и мне стало легче. Боль отступила в глубину, хотя и не исчезла совсем.

Да, я убил. Так что же?

Я убивал не в первый раз. И не во второй, и не в третий, и не в десятый, и даже не в тридцатый. Я убивал бесконечное количество раз. И было это легко и просто – как дыхание, как голод, как сон. Как норма устоявшейся жизни, в которой все поступали одинаково, все, как и я, убивали, и никто, никто не называл это преступлением, а лишь "Ликвидацией к Возрождению". Это было общепринято. Это был образ жизни, её часть.