А задумывался ли кто-нибудь над этим самым образом жизни? Вряд ли. Это не было общепринятым. Если кто-то и находился такой, то его сейчас же подвергали "Ликвидации к Возрождению", чтобы спасти для будущей жизни, чистой и счастливой. И всех это устраивало. И все были довольны. И я… я тоже был доволен.

Да.

Но тогда почему, почему я не испытываю ничего подобного сейчас? Уж чего-чего, а радости во мне сейчас ни на копейку. Одна только гнетущая душу тоска. Разве в окружающем мире что-то изменилось? Да вроде бы нет. Всё по-прежнему. Мир всё тот же – странный, настырный, агрессивный, только и ждущий, чтобы отхватить у человека плохо лежащий кусок. И это уже давно, давно перестало быть интересным.

Итак, дело не в мире.

Но тогда в чём? Во мне?

Быть может, изменился не мир, а я. Но как?

Я совершенно и категорически ничего не чувствую. Совершенно и категорически. Только тоска и слабость, да ещё… озабоченность. Озабоченность и… и ещё какая-то боль. Да, точно, боль.

Что же это за боль?

Ах да!

Я убил. Но не просто убил. Я убил лучшего своего друга, моего весёлого верного Кипа. Я… я убил его… своими собственными руками.

Однако…

Хотя я нашёл в себе силы это сделать, но… растворить его тело в резервуаре биогенератора… Это было уже свыше моих сил. Одна только мысль об этом вызывала у меня омерзение. Всё что угодно, но только не это. И потому я принёс его сюда, в лес (он ведь так его любил), чтобы похоронить, отдав тем самым последние почести. Его тело должно быть где-то рядом. Вот откуда давешняя озабоченность, озабоченность телом, за которое я был ответственен.

Я завертел во все стороны головой и слева, в трёх метрах от себя, увидел сшитый из двух простыней мешок. Я успокоился. Тело было на месте.

Эх, если бы только в городе узнали, что я сегодня сделал… Лишил хранилище – ни много, ни мало – нескольких десятков килограммов биомассы… Меня самого за это сейчас же "ликвидировали" бы… Но я их перехитрил… Они все – там, а я уже здесь. И дело своё доведу до конца. И плевать, что ручной индикатор степени Одушевления у моего безымянного Покровителя раскалился, наверное, до бела.