Итак, на Москву опустилась последняя ночь октября. В эту недобрую ночь, когда ирландские домохозяйки вызывают духов темноты, американские пуритане рядятся в чертей, а ревностные мексиканские католики зазывают мертвецов на ритуальное угощение, в самую кромешную полночь, когда каждый колдун от Таити до Калифорнии непременно распалит чёрную свечку, чтобы порадовать даймонов, – на пустынной дороге, ведущей к одному из старых кладбищ неподалёку от столицы, замелькали голубоватые огоньки. Рычащая музыка донеслась раньше, чем из тёмного тумана показались силуэты мотоциклистов. Они были навеселе. У передового байкера к рулю была привязана сушёная козлиная голова. За спиной другого всадника сидела девушка с красными волосами. Она держала в руке зажжённую бенгальскую свечу и невнятно что-то пела по-английски. Третий ехал на античном советском «Иже», перекрашенном и аспидно-чёрный цвет.

Всадники побросали мотоциклы на обочине и сквозь дырку в заборе проникли на старое кладбище. Воздух казался застывшим, как густой холодец. Точно погребальные курганы, возвышались в темноте промёрзшие горы мусора: сваленные в кучу лапник, сгнившие доски и развалившиеся венки, отчего-то страшные, будто пропитавшиеся смертью.