— А как же, — скривилась Морена, — Баба-яга окаянная… А сама цела и невредима осталась… — Острое лезвие серпа с маху опустилось вниз, рассекая тонкие нити людского бытия. Чернава не выдержала, зажмурилась, но:

…оборвался на самой высокой ноте вопль роженицы, исторгающей из своего чрева дитя. Зашелся криком новорожденный и смолк. Повитуха зашептала, встряхивая младенца, и отпустила с горькими словами — "не жилец"…

…свистнула оперенная стрела. Вскинулся выжлятник, ненароком задевший растяжку самострела, настороженного на крупного зверя, выпустил из рук сворку с борзыми, выгнулся дугой и свалился навзничь под горестный вой пестуемых им псов…

…оборвал смех кряжистый мужик, закашлялся, поперхнувшись хлебной крошкой, схватился руками за грудь и упал бездыханный на стол под скорбные стенания жены…

…"мама, пить… мамочка, пить…" — мечется в бреду усыпанный гнойными язвами ребенок и выбивает из рук почерневшей от горя матери, склонившейся над ним, корчажку с водой…

Не выдержала звуков агонии, закричала, что есть мочи, ведьма, зажимая уши руками, чтобы не слышать всех этих предсмертных стонов, всхлипов, воплей…

Хлесткая пощечина ожгла щеку словно огнем. Тяжела рука у пряхи… пощады не ведает ни для кого…

— Слабая ты… — остановила её Морена, — хоть и верховодишь всеми. Но не затем звала, чтобы порадовать, а чтобы службу задать… Не властна я над жизнью и смертью Хранительницы путей, но мне не нужны соперницы.

— О чем ты? — прошептала не успевшая прийти в себя от выплеска чужой боли Чернава. — Разве мешала кому Баба-яга? Она и с нами-то знаться не захотела, все тишком да молчком в своем дому сидела, неужели теперь кому козни строить будет, она о тебе и не ведает.

— Силы она своей не ведает, а когда поймет что к чему, поздно что-либо менять будет. Власть она такая — ломает кого угодно…

Чернава не чуяла подвоха в безобидной ведьме-недоучке, свалившейся, как снег на голову. Конечно, планы ковена ведьм пошли прахом, но это пережили легко, мало ли дел на земле, чтобы ещё и в Навь соваться прежде времени.