— Ой! Как здорово! — не утерпела от восклицания круглолицая Мотря. — А можно детишкам немного, а?

— Бери, молодица! Чего уж там. Для детей завсегда готов… Много у тебя их, Мотря?

— Двое, Степан, — серьезно ответила женщина. — Девочка и хлопчик. Три и два годика. Маленькие еще. В соседней хате с бабкой сидят. Я сбегаю?

— Беги, но не задерживайся долго. — Степан был за хозяина и всем показывал это с удивительным довольством. — А твои где пострелята, Марфутка?

— Гостят у тетки. Через три хаты. Они любят гостить там. И ночевать будут там, — многозначительно закончила она.

Лука ничего не говорил. Он только слушал и дрожал от возбуждения, поглядывал на товарища и удивлялся, как он легко и свободно мог разговаривать с незнакомыми женщинами, ничуть не стеснялся и был весел.

Появилась Мотря. Она явно спешила и смущенно оглядела собравшихся за столом.

— Как раз вовремя, Мотря, — заметил Сыч. — Лука, подвинься, дай бабе сесть.

Юноша подвинулся, пряча пылающее лицо и радуясь, что солнце закатилось, а света огонька лучины было явно маловато.

— Ты что это отодвинул кружку? — тихо спросила Мотря, пододвигаясь к хлопцу.

— Не хочу, — буркнул тот, ощущая дрожь в теле.

— Не трожь его пока, Мотря, — бросил Сыч и опрокинул келих в рот. Крякнул, занюхал коркой хлеба и добавил: — Я его знаю. Душа не принимает. Оно и к лучшему. Еще молодой, успеется. Казаком станет — и душа примет. Куда ей деться!

Он весело засмеялся, а Лука чуть не горел. Мотря подкладывала ему сала, лука, подливала борща. Вкуса он почти не ощущал, лишь прислушивался, как гулко бухало в груди сердце. Вдруг до его слуха долетели слова Сыча:

— Крали мои милые, не пора ли на боковую? Уж стемнело, чего бы не случилось. Огонь загасить пора.

Лука обессилел, а Сыч с жестокими нотами в голосе продолжал:

— Мотря, смотри, не обидь хлопца. Он у нас хороший, гы-гы! Поручаю его тебе.